Бестселлеры

Гений сцены

Модераторы: Tat, Катя Локк, Павел.

Гений сцены

Сообщение Примус » 15 окт 2017, 14:53

    
Великий Далматов, умирая, сделал только одно распоряжение:
    закрыть его лицо на смертном одре. Всю жизнь он
    менял его выражения – красивое, загадочное, глубокое.
    Но мёртвый, он уже не в силах будет придать лицу нужное выражение.

    
    
     Нанятые на вечер лощёные клубные лакеи внесли подносы с шампанским. Лилиана Гельфанд, рубенсовская дама в тёмно-зелёном платье от Ворта, отделанном по воротнику и обшлагам шиншилловым мехом, слегка волновалась: она украсила лоб чёрной фероньеркой, подсмотрев её у «Дамы с горностаем» великого Леонардо. Интересно, оценят ли этот изыск гости?
     В ее гостиной собрались, можно сказать, сливки общества: целых два маститых поэта, напудренный актёр с подведёнными глазами, светило Мариинского театра, и перворазрядный фельетонист суворинской газеты. Среди гостей были также основатель знаменитого издательства «Мусагет» Эмилий Метнер и похожий на бульдога известный полицейский хроникёр Аркадий Тальберг.
    Была и богемная публика в лице какой-то девицы с неприличным румянцем и тут же забытым именем, и юриста и медикуса в идеальных фраках, представленных хозяйке как Георгий Потоцкий и Леонтий Басманов. С ними весьма вежливо и даже подобострастно раскланялся бульдог-Тальберг. Интересно, кто такие?
    Увы, фероньерка не произвела должного эффекта. Её просто не заметили. Обсуждали нынешнюю премьеру в Александринке, где давали «Двенадцатую ночь», публика делилась впечатлениями.
    –Боже, как великолепен был сегодня Померанцев! Неотразимый блеск бездушной силы, красота самоуверенности и апломба, сосредоточенной воли, побеждающей гамлетизированную рыхлость, - с чувством вещала дама в собольей горжетке. - Вот он стоит вполоборота к залу, короткий плащ, кусочек носка, веки подведены… лицо истинного гения сарказма! И его песня… «Приходи, смерть, приходи…» О, сколько зрителей ждало этой песни, как праздника благовещения!
    –Если кто и был великолепен – это Лавровская, - возразила неприлично румяная девица. - Это победа правды искусства над лицемерным миндальничанием и жантильничанием ingenues, над истерическим надрывом, над подделкой лирических чувств. В искажениях её лица - вечный разлад ума и сердца, воли и действия, движения и инерции. Она вся – искание и вдохновение. Она так переменчива, она увлекается и разочаровывается, сжигает то, чему поклонялась, и поклоняется тому, что сожгла.
    –Ваша Лавровская, - усмехнулся Леонтий Басманов, - образец гениальной неврастении.
    –Глупости, мсье Басманов! – девица возмущённо сверкнула глазами. - Мелькание поз, движений, мимики, колеблющаяся фигура, трепещущие руки, которыми она как будто старается поддержать равновесие, всё находится в соответствии с неустойчивыми желаниями, с беспокойными порывами сердца! Ни одна из героинь Лавровской не умеет смеяться без горечи и жить без печали. Вспомните сегодняшнюю финальную сцену! Вспомните трепет смутного предчувствия в последнем акте! В нём Лавровская поднялась до гениальности! Она играла божественно!
    Тут в гостиную влетел Александр Кугель, театральный критик, сынок раввина, писавший рецензии под псевдонимом Квидам, растолкал маститых поэтов, ведущих глубокомысленный спор о связях русского символизма с мировым культурным духом высшей истины, и оглядел толпу безумными глазами.
    –Господа, это просто ужас! – задыхаясь, воскликнул он. - Убита Анастасия Лавровская! Кумир публики! Только что! – он театрально плюхнулся на диван и отвернулся, закрыв лицо руками.
    Румяная девица вскрикнула, явно готовясь упасть в обморок, но не тут-то было. Михаил Меньшиков, критик «Нового времени», Эмилий Метнер, основатель «Мусагета», и полицейский хроникёр Аркадий Тальберг ринулись вперёд, столкнувшись лбами возле дивана.
    Кугель был поднят и основательно встряхнут в воздухе.
    –Что за чёрт, - нисколько не смущаясь присутствием дам, гаркнул Меньшиков, - бросьте ваши истерики, Кугель, рассказывайте сейчас же, чтобы попало в утренние газеты. Всё было при вас?
    Кугель замахал руками, пытаясь избавиться от бульдожьей хватки Тальберга, держащего его за грудки, и от Метнера, вцепившегося не хуже клеща в его воротничок и манишку. Потоцкий и Басманов тоже непонятно как оказались рядом. Девица отложила падение в обморок и торопливо протиснулась в первый ряд слушателей, нагло отодвинув самого Андрея Белого и едва не наступив не ногу Константину Бальмонту. Возмутившись про себя такой наглостью, Гельфанд покачала головой и тоже подошла к Кугелю.
    –Как же это случилось, Александр Рафаилович? – её мягкий грудной голос несколько отрезвил рьяных газетчиков.
    Кугель, и сам жаждавший всё рассказать, теперь заметил, что полностью овладел вниманием аудитории и, брезгливо отстранившись от наглых журналистов, снова заговорил.
    –Это ужасно, господа, просто ужасно. Спасаясь от серости повседневности, от будней, которым нет числа и меры, я всегда уходил в искусство театра, сохранившее в своих нетленных образцах неисчерпаемую веру в идеальное. Но когда святое опошляется, превращаясь в полицейскую хронику, как жить и куда бежать? – его продуманную риторическую фигуру немного подпортило злобное рычание Аркадия Тальберга.
    Поэты, ненавидевшие Кугеля, выступавшего против символизма и декадентства, которые, по его мнению, «совершенно чужды художеству», слушали его с гадливостью на лицах, Бальмонт позволил себе завести глаза в потолок и тихо пробормотать что-то о занудах, которые никак не могут перейти к делу.
    –Лавровская выступала в роли Виолы, Павел Сангурский-Инсаров играл герцога Орсино, Оливию – Александра Мейер, Николай Ростовцев дебютировал в роли Себастьяна, шута Фесте блестяще исполнил Борис Померанцев, Голощёкин-Пинский - сэра Тоби, а Эгьючика сыграл Константин Лисицкий. Великолепна была и Мария в исполнении Лидии Ворониной. Блестящая труппа, просто блестящая! Но в последнем акте что-то случилось, - оглядел всех расширенными глазами Кугель, - занавес долго не открывали, я заметил взволнованного Борю Померанцева…
    –…вашего собутыльничка… - прошипел Тальберг, не простивший критику «полицейской хроники».
    –Но тут занавес раздвинулся, и я понял, что случилось что-то странное: глаза примы стали черными! Я там свой человек, после последнего акта и поклонов сразу прошёл за кулисы. Нахожу Бориса, спрашиваю, что произошло. Тот говорит, что после третьего акта пропала прима, её не было в гримёрной, всё обыскали, с ног сбились. А в финале без неё не обойтись! Совсем растерялись, не знали, что и делать. В итоге пригасили софиты, Лисицкий, травести, быстренько загримировался под Виолу, а Эгьючика вместо него сыграл дублёр второго состава, кое-как справились. Решили, что прима невесть с чего психанула, и пошли было все на праздничный ужин, шампанское-то с икрой заказаны-с, но тут слышим, сторож заорал благим матом: он натолкнулся на Лавровскую за гардеробной, там, где дрова хранят в пустой гримёрке. Голова размозжена, пожарный ломик рядом, жуть да и только.
    Повисло вязкое молчание. На лице Андрея Белого проступило выражение сытого кота, налакавшегося сливок, глаза Бальмонта поблёскивали, а вот румяная девица, точно выпив уксуса, обрела, наконец, пристойно бледный вид. Тальберг же, тоже демонстрируя немалое знакомство с театральными нравами, обратился к Кугелю так, точно был инквизитором, проводившим допрос зловредного колдуна.
    –А почему выбрали Лисицкого? – подозрительно спросил он. - Фабиана должен был играть Аршавин. Он – тоже травести и в финале его присутствие не нужно вовсе.
    –Инфлюэнца, - вздохнул Кугель, - не было Аршавина, играли четырнадцать человек. Но у статистов общая гримёрная справа от сцены, а у основного состава – слева, и там всего семь комнат, дальше гардеробная и эта пустая гримёрка в конце коридора, в ней дрова держали.
    –Не понимаю, - отчеканил Тальберг, загибая пальцы. - Вы сказали - Павел Сангурский-Инсаров, Александра Мейер, Николай Ростовцев, Борис Померанцев, Голощёкин-Пинский, Константин Лисицкий, Лидия Воронина. Семеро, стало быть. А где же гримировалась сама Лавровская?
    Кугель пояснил, что Мейер, дочь Лидии Ворониной, делит гримёрную с матерью.
    Аркадий Тальберг кивнул, потом быстро, не спрашивая хозяев, отошёл и накрутил в углу телефон. Дозвонившись до редакции, минуту спустя он уже методично диктовал в трубку:
    – … Упадок общественных нравов затронул и самое высокое - театр. Прежде служитель муз был творцом новой жизни, звал к свету. Но не таковы нынешние творцы-декаденты, которые, подобно римским развратникам, кичатся своими пороками. Но порок - детонатор преступлений! Сумасшедшие страсти проходят через скорбную жизнь человеческую, оставляя за собой кровавые следы! Кто из названных молвой возлюбленных актрисы убил её? Её любовник Павел Сангурский? Борис ли Померанцев отомстил ей за погубленную любовь? Или с ней свёл счёты известный поборник морали Голощёкин-Пинский? А может, молва права и кое в чём ином? Верны ли намёки толпы об «Элевсинских мистериях»? Тут поставь вопрос, - приказал он кому-то на проводе.
    Все с интересом покосились на диктовавшего. Что ещё за мистерии?
     –Да, это явно убийство на почве страсти, - вздохнула, закатывая глаза, бледная девица, на щеки которой медленно возвращался румянец, - она была моим кумиром.
     –Милая барышня, - развернулся к ней всем корпусом поэт Бальмонт, - в наше время легче найти не берущего взяток чиновника, чем истинную страсть!
    –В этой жуткой гибели, как в капле воды, отразился весь кошмар страшной российской действительности, - продиктовал напоследок в трубку Тальберг и обвёл глазами толпу в гостиной.
    Это глубокое и верное утверждение, разумеется, никто не оспорил.
    Юрист Потоцкий с другом исчезли по-английски. Они выскочили на проспект, подозвали извозчика и велели ехать по Невскому на Театральную площадь. Возле театра расплатились и через чёрный ход прошли за кулисы. Около гримёрок уже была полиция, господ пытался остановить сторож, но Феликс Лейтер, проводивший дознание, увидя их, расплылся в улыбке.
     –А, Жорж, Лео!
     Потоцкий был племянником министра юстиции, Басманов – сынком думского депутата. Полицейские ребусы для них – хобби. Сюда их, заядлых театралов, привело, конечно, чистое любопытство. Но препятствовать таким людям, хоть и играющим в сыщиков, было неразумно. Лейтер и не думал препятствовать. Тем паче, и вправду могли помочь.
    – Вы-то откуда узнали по убийство? Мы пока помалкиваем.
    Потоцкий в двух словах пояснил ситуацию.
    Труп ещё не убрали. В качестве оружия убийца использовал ломик, висевший рядом в коридоре на пожарном щите, но крови было до странности мало, и Потоцкий с Басмановым внимательно разглядывали темноволосую женщину в костюме средневекового пажа. Чёрное трико обрисовывало линии стройных ног, короткий плащ облегал изящную фигурку примы. Белая рубашка с пышными рукавами на запястьях венчалась кружевами, из которых выступали восковой прозрачности пальцы. Они видели эту женщину живой на сцене и не могли не признать, что её последняя роль была весьма выигрышной. Однако лицо убитой было совершенно пустым лицом манекена. У неё, казалось, не было возраста: ей можно было дать от двадцати до сорока.
    Женщин не было видно, а мужчины-актёры столпились за углом в коридоре. Павел Сангурский-Инсаров, игравший первых любовников и сейчас всё ещё облачённый в алый плащ герцога Орсино, задумчиво потягивал шампанское. Борис Померанцев и Константин Лисицкий, худощавые брюнеты, в гриме похожие как близнецы, тихо разговаривали, поедая бутерброды с икрой, принесённые из ресторана к ужину. Голощёкин-Пинский, полноватый и дородный, блиставший в роли Фальстафа, со странной для его комплекции грацией сновал по коридору, временами тяжко вздыхая и заламывая руки. Он ничего не ел. Николай Ростовцев, дебютант, с выражением покорности судьбе на красивом высокомерном лице, сидел, закинув ногу на ногу, на стуле рабочего сцены. Он был немолод, Потоцкий дал ему около сорока.
    Рабочий же, Матвей Востряков, упрямо втолковывал полицейским, что с массовки сюда никто не заходил, а сам он никуда не отлучался, кроме как к пульту с поворотником и выключателю софитов, причём убитую видел в антракте, после третьего действия, за это ручался. Последний раз она вышла в третьем акте. К пятому исчезла. За это же готова была поручиться и гримёрша Глафира Любавина, тоже видевшая приму перед началом четвёртого акта и подготовившая ей платье для пятого. Глафире было около пятидесяти, лицо её, в отличие от актёрских физиономий, было совсем простым и наверное поэтому внушало абсолютное доверие.
    Потоцкий подумал, что в полутёмном коридоре Лавровская, по роли одетая в мужской костюм, такой же, как у Померанцева, Лисицкого и Ростовцева, могла быть сыграна любым из них. Но зачем? Спрятать труп? Получить алиби? Время убийства известно только приблизительно: четвёртый акт, но, насколько Потоцкий помнил классика, Фесте, Эгьючик и сэр Тоби - все они в это время были на сцене.
    – Правильно ли я понял вас? – переспросил он. - Во время четвёртого акта приму никто не видел?
    – Нет, - Любавина нервно пригладила волосы. – Она не участвовала в этих сценах. Она меня про кольцо спросила и отослала.
    – Какое кольцо? – напрягся Потоцкий.
    – Серебряное, она его в Дивеево купила, в паломничестве, и пропало оно, – гримёрша взглянула прямо в глаза Потоцкому, - только я не брала ничего. Анастасия Дмитриевна сама сказала, что потеряла его где-то.
    – Дорогое кольцо было?
    – Нет, - покачала головой Любавина. - Грошовое. Она ничего здесь из дорогих украшений никогда не держала.
    – Тут есть молоденькая актриса… Ссор не было? – закинул он первую удочку.
    Но ничего не поймал.
    – Барышня Мейер с Анастасией Дмитриевной в контрах не были, Воронина саму Лавровскую когда-то учила, та к её дочке хорошо относилась. Барыня Комиссаржевскую только терпеть не могла, но Вера Фёдоровна не занята в спектакле.
    – А с кем барыня твоя дружна была, Глафира, из артистов-то? – снова задал Потоцкий довольно скользкий вопрос.
    Глафира не стала делать вид, что не понимает полицейского, и назвала господ Померанцева, Сангурского-Инсарова и Лисицкого, пояснив, что Голощёкина-Пинского госпожа не любила, да и он её не жаловал. Новенький, Ростовцев, не появлялся у примы, но здоровался приветливо.
    Потоцкий вздохнул. Нет, надо было идти от причин преступления. Он быстро прикинул возможные варианты. Что это? Банальное убийство из ревности и страсти? Это версия газетчиков, которую завтра подхватят все бульварные листки. Она ставит под удар Сангурского-Инсарова, Бориса Померанцева и Константина Лисицкого, но выводит из числа подозреваемых прекрасного семьянина Голощёкина-Пинского и дебютанта Николая Ростовцева. Лидия Воронина и Александра Мейер могут подозреваться только, если юная Мейер приревновала примадонну к кому-то из ведущих актёров. Но об этом не слышно. Вторая версия – конкуренция, прима могла кому-то мешать: Александринка – место, куда бездарные и нечестолюбивые не попадают, и каждый готов при случае перегрызть глотку другому. Третья версия – это те самые «Элевсинские мистерии». Интересно, что это? Разврат или сатанизм? Третьего в таких случаях обычно не бывает. Четвертая версия – убийство в пылу ссоры – но из-за чего ссориться на премьере? Тут не до ссор. Пятая версия – из-за наследства. Это надо разузнать. Но было ли ей, что завещать? Шестая: она могла увидеть или услышать что-то и стать для кого-то ненужной свидетельницей. И наконец, седьмая. Ей могли за что-то отомстить.
    Басманов, выслушав его, покачал головой. Он считал, что причины насильственной смерти чаще всего кроются в характере убитого. Умнее всего было найти кого-то, не замаранного в преступлении, и узнать, что за человек была Лавровская, ибо к услышанному в салоне Гельфанд он всерьёз не относился.
     Актёры тем временем, несмотря на нависшее над их головами подозрение в убийстве, продолжали ужинать, вынимая из корзин всё новую провизию.
     Сангурский-Инсаров, уединившийся с блюдом бутербродов с икрой в своей гримёрной, беседовал с сыщиками. Те с любопытством разглядывали актёра. Можно быть талантливым, красивым, умным, знатным, а не интересным. Сангурский был именно интересен, точнее, пленителен. На сцене эта пленительность становилась произведением искусства. Сейчас актёр с улыбкой выслушал предположение полицейских, что, будучи любовником примы, он убил её, но встревожен явно не был. Или играл? Павел Андреевич не отрицал, что был сожителем Лавровской, ну а кто не был? Кто без греха-то? Однако два месяца назад их связь была разорвана.
    –Она вам изменила?
    Сангурский ответил, что Лавровская поймала его за флиртом на «Вилле Родэ», где он волочился за какой-то горбоносой поэтессой с восточной фамилией. Но сцену ревности не закатила, ибо сама тогда уже спуталась с Померанцевым. Рыльце у самой в пуху было.
    –Но если мужчина убивает бывшую любовницу, то убивает сразу, а не ждёт два месяца, - авторитетно заявил Сангурский-Инсаров таким тоном, точно на его совести было не меньше десятка трупов бывших любовниц. – К тому же убивают обычно возлюбленных, а не любовниц, - уточнил он, давая понять, что о любви в его отношениях с Лавровской и речи быть не могло, - а уж убить на премьере – это и вовсе немыслимо. Я – театральный человек, милостивый государь, - отчеканил он, ставя почти зримую точку в разговоре и отправляя в рот новый бутерброд с икрой.
    –Значит, вы её не любили. А кто её любил? Померанцев? Лисицкий?
    – Откуда мне знать? – пожал плечами jeune premier.
    – А что за человек была Лавровская? – неожиданно поинтересовался Басманов.
    Сангурский вытянул губы трубочкой, отчего на лице его появилось выражение задумчивого недоумения.
    – Натура пылкая, противоречивая, - наконец с едва заметной усмешкой проронил он. - То любовью страдала, то народ спасать ходила, то революцией бредила, то занималась кооперацией, то возжелала быть графиней, то пела по кабакам цыганщину, то паломничала по монастырям, то блоковскую незнакомку из себя корчила, то вообразила себя Мессалиной и шлялась по притонам, то в театр пришла, а в последнее время начала про мистерии Изиды и Храм Разума какого-то несусветную дурь нести.
    Басманов кивнул и больше ни о чем не спросил. Потоцкий – тоже.
    Борис Померанцев выглядел поэтом жизни, изящным избранником Муз, римлянином эпохи Петрония. Он не отрицал, что пытался влезть в постель Лавровской. И влез. Но влезть в постель и убить, это, господа, совсем не одно и то же. Даже наоборот: убить можно скорее, если вам не дали, а если дали – чего ж убивать-то?
    –Но вы могли ревновать её…скажем, к Лисицкому.
    На это Борис Померанцев артистично расхохотался – нагло и заразительно, как истый шут Фесте, в костюме которого он и пребывал. К Лисицкому он ревновать не мог, пояснил артист: они кузены, и всегда относились к друг другу по-братски. Было время, куском хлеба делились, а уж любовницу-то чего не поделить? Сегодня ты, завтра – я.
    –А вам она… какой казалась? – спросил Басманов.
    –Не скучной, - тут же ответил Померанцев, - в постели выдумщица была большая, особенно с двух бокалов шампанского.
    –А про элевсинские мистерии она ничего не говорила?
    –Говорила, - кивнул Померанцев, - и про каких-то иерофантов, хранивших истинные тайны Вселенной, и про «строителей высшего Храма», и про пламя пылающего куста Моисея в ложах тамплиеров. Больше я ничего не запомнил, уж, простите, пьян был. Но был бы трезв – я такую ахинею и слушать не стал бы.
    Кузен Померанцева Константин Лисицкий был бонвиваном. В этом очаровательном любовнике чувствовалась надменность мужчины, который никогда никому не отдаст всего себя, но снисходительно готов одолжить себя женщине на одну ночь. Блестящий и неуловимый, махровый в эпикурействе и грациозный в цинизме, он несерьёзно относился к людям, к себе самому и к той comedia dell’arte, которую играл шаловливый Эрос.
    Но на вопрос полиции он лишь повторил слова кузена. Спать с примой он спал, а убивать её – даже не думал.
    –А покойная вам нравилась?
    –Почему нет? - проникновенно улыбнулся Лисицкий, - весёлая была, живая.
    –А вы от неё про элевсинские мистерии не слышали? – снова вмешался Басманов.
    –Я даже был там с ней, в Пушкарском переулке, - расхохотался Лисицкий, - стол крутил, прекрасно повеселился, правда, вина у них в подвальчике прескверные, и клопы по постелям. Я Анастасии так и сказал: «Мистику люблю, даже очень, но без клопов».
    Владимир Андреевич Голощёкин-Пинский внешне не принадлежал к числу изощрённых умов и тонких психологов, он казался толще, чем был, и выглядел странно недалёким, но заговорив, не сказал ничего глупого. Спрошенный же о связях примадонны, обозвал её неприличным словом, а на вопрос об элевсинских мистериях и вовсе плюнул.
    –Какие мистерии? Оккультный клуб в подвале за доходным домом Колобовых. Там девки с писарями генштаба да акцизными чинушами столы вертят да блудят в соседних комнатах по пьяни. Мистерии, тоже мне, – буркнул он и мрачно посетовал. – Теперь и на сцене не стесняются адюльтеры восхвалять, оправдывать преступления как право сильного, прославлять безумие. Сумасброды…
    –А кто же её мог убить, Владимир Андреевич? – осторожно спросил Басманов.
    –Понятия не имею, - небрежно отмахнулся артист.
    –А Померанцев, к примеру?
    Голощёкин-Пинский не поддержал обвинение.
    –Зачем ему? Да и не припомню я на премьере, чтобы нервничал кто. Всё же кровь-то людская – не водица, - испуганно прошептал он, - намокрушничать – и на сцену выйти про любовь петь? И не сбиться? Тут, конечно, лицедеи все первоклассные, но это уж слишком. А Боря Померанцев, он же режиссуру сделал по-модному, это его постановка, а тут баба эта исчезла. Когда она пропала, он взбесился, как чёрт, бегал по гримёрным да клозетам, искал её, матерился как сапожник, потом Лисицкому, братцу своему, велел гримироваться. Тот, цыган хренов, морду смуглую пудрой белой замазал, костюм напялил, парик нацепил и на сцену выскочил, запищал голоском контральтовым. Хорошо, память отменная, все диалоги знает. Сыграл, дай Боже. Спас спектакль. Никто, поди, и не понял, что это не прима.
    –Ну, а что ему стоило, Померанцеву-то, волнение сыграть? – тоном провокатора спросил артиста Басманов.
    –Ничего не стоило, но они после третьего акта вдвоём с Лавровской в кармане сцены стояли, я сам слышал, он ей велел сократить на две реплики монолог Цезарио, она согласилась. Никаких ссор. Он ушёл к себе, а она Глафиру крикнула.
    – А дебютант ваш, Ростовцев, вы его видели?
    –Да, талантливый человек-с. В четвёртом акте он со мной на сцене был и с Померанцевым, играл блестяще. Воронина и Шурочка Мейер - тоже.
    – А кого не было на сцене в четвёртом акте?
    – Сангурский был свободен. Но ломик – это не для него, зачем?
    – Но он был её любовником…
    – Ну и что? Если Павлуша убивал бы всех, с кем спал, в Питере женщин бы не осталось.
    Потоцкий подумал, что алый плащ герцога Орсино всё же мог бы скрыть следы крови и решил проверить эту догадку. Но, увы, плащ первого любовника был немного заляпан салатом «Оливье» и залит белым вином, но никаких следов крови найдено не было.
    Последним из мужчин Потоцкий и Басманов навестили Ростовцева. Тот не выглядел актёром. Его интонации были верны, жесты и мимика правдивы, и глаз не сразу понимал, что это абсолютная истина искусства, выраженная в совершеннейшей форме благородной умеренности. В его игре не было даже усилия профессионала.
     Он спокойно подтвердил, что спектакль в Александринке – его дебют, раньше он работал на юге, репетировали всего неделю, последний прогон был на генеральной, в костюмах. Приму он почти не видел: в спектакле брат и сестра сталкиваются только в последней сцене.
    – А вы ей авансов не делали?
    – Лавровской-то? Приволокнуться был не прочь, – обезоруживающе улыбнулся Ростовцев, вовсе не строя из себя святого. – Ничесоже вопреки глаголю, да только я в Питере недавно, жилья приличного нет, не знаю, куда даму и привести, а по меблирашкам шляться не люблю.
    Александра Мейер и Лидия Воронина не пожелали говорить с полицией поодиночке и встретили их в своей гримёрной. Воронина не носила корсета, ходила в бесформенной кофте, похожей на салоп, да и вообще в почему-то подчёркивала свой пожилой возраст и мужскую ухватку. Сев на стул, она закурила, и курила беспрерывно, несмотря на заметную одышку. Её дочь, с шиком настоящей парижанки, была угловато грациозна, с плоскими формами несложившейся женщины и необычайно певучим, как арфа, голосом. В ней проступали странная красота некрасивости, беспорочная порочность и прямота недомолвок.
    Они мало что добавили к словам мужчин. Во время спектакля не заметили ничего странного, никакого крика не слышали. На вопрос Басманова, какой была убитая, с улыбкой ответила мать.
     – В ней была жажда перемен, исканий, открытий. Как-то на собрании деятелей сцены кто-то произнёс глупейшую радикальную речь. Я сидела рядом с ней и помню ее сверкающие глаза. Она пламенела, как подожжённый сухой хворост, - в речи актрисы не было осуждения. - Я не скрыла своего изумления, но она не любила иронии. Она была… пламенна.
     – То есть, истеричка? – Басманов осторожно попытался перевести с театрального на русский.
     – Нет, - не согласилась Воронина, неохотно уточнив, - истерична Комиссаржевская, а Лавровская на пустом месте скандалы не закатывала, просто непоседлива была.
     Дочь Ворониной произнесла скорбный панегирик ушедшей.
    – Все мы смертны, но есть что-то беспощадно-злое в том, что Лавровская погибла так нелепо и безвременно. Что за глумливые сочетания: эта хрупкая женщина в ореоле мягких волос, затуманенный, мечтательно-мерцающий взор невидящих, внутрь себя обращённых глаз – и такая нелепая, грубая смерть, - девица утёрла слезу.
    Кажется, даже настоящую.
    Потоцкий был раздражён. Его логичный, как топор, ум здесь, в мире театральных иллюзий, пробуксовывал. В словах этих людей искренность не сочеталась с истиной, у каждой фразы был подтекст, закон исключённого третьего ничего не значил, принцип достаточного основания просто игнорировался, законы тождества и противоречия подменяли друг друга. Но если дамы маскировали суть риторикой, то мужчины казались откровенными. Казались? Но Жорж верил не актёрам: слова рабочего сцены Вострякова, весьма трезвого, как сказали в дирекции, и гримёрши Любавиной уверенно свидетельствовали, что убийца был здесь, среди основного состава. Посторонний мог пройти только через сцену, но его непременно заметили бы. Значит, один из них лгал, нагло и талантливо.
    – А когда вы видели убитую в последний раз? - спросил он мать и дочь.
    Воронина пожала плечами и сказала, что в антракте прима была в коридоре, а Александра Мейер вспомнила, что у Лавровской кольцо пропало.
    – Золотое? – Потоцкий уже слышал это от гримёрши.
    – Нет, червлёного серебра, с надписью «спаси и сохрани». Но Анастасия не сказала, что оно украдено, она его в коридоре со свечой искала, думала, потеряла, сама сказала, что оно с пальца часто соскальзывало. Я ей помочь хотела, да мне на выход готовиться надо было.
    – А рядом никого не заметили?
    – Нет, все были в гримёрных, выходили, заходили, всё, как обычно.
    – Невелико дело - по затылку ломиком-то долбануть, - мрачно буркнула напоследок Воронина. – Да только странно всё это. Тут все – театральные люди, уголовщиной никогда не пахло.
    – Но есть же и новый человек?
    – Ростовцев – не новичок, он играл в Новороссийске и Одессе, к тому же в четвёртом акте был на сцене. И Лавровской он нравился, скромный, вежливый.
    Рассмотрев актёров, Потоцкий отказался от четвертой версии: никаких убийств в пылу ссоры быть не могло. Эти люди прекрасно владели собой. И кто это сказал о неустойчивой актёрской психике? Ха. Слетела и третья версия: «элевсинские мистерии» оказались обычным модным оккультным блудилищем, но сводить с примой счёты на премьере оттуда никто бы не пришёл. Дирекция заставила их отказаться и от версии конкуренции: с Лавровской был заключён контракт на три года, с ней могла бы соперничать только молодая Мейер, но пока ролей обеим хватало.
    Тем временем Феликс Лейтер за полночи выяснил, что ближайший родственник убитой - почтенный статский советник Василий Лавровский. Был и ещё один брат, Андрей, да пошёл в Сибирь по политической статье. Если верить слухам, Василий Дмитриевич с сестрой практически не общались: его бесила принадлежность сестрицы к богеме, она же считала брата тупым чинушей. Но статский советник, пробирающийся за кулисы Александринки и разбивающий голову сестрице? Это было хуже, чем глупо: это было смешно. К тому же Лейтером было дознано, что весь вечер Лавровский был на юбилее генерала фон Готца и даже с речью там выступил.
    Потоцкий был разочарован. Басманов мрачно улыбался. Они уединились в гардеробной, сбросив с двух кресел какие-то цветастые тряпки, и в изнеможении рухнули на мягкие сидения.
    – Надо все же съездить в Пушкарский переулок, - в досаде пробормотал Потоцкий, - и ещё раз актёров опросить.
    Леонтий Басманов усмехнулся.
    – Все великие сыщики высчитывали убийц, Жорж, мощью зрелого интеллекта, - нравоучительно заметил он. – Опросом тут ничего не понять. Они лгут, даже когда правдивы, это актёры, и я не уверен, что они вообще различают правду и ложь. Но если и нам пофантазировать…
    Потоцкий вздохнул и перебил приятеля.
    – К чёрту фантазии, нужны только логика и факты. Зрелый интеллект, как ты выразился. И первым делом надо восстановить картину преступления. – Он повернулся к приятелю. - Убийца воспользовался ломиком потому, что тот бросался в глаза - это очевидно. Из этого следует, что убийца полностью владел собой и обладал большой физической силой. Надо помнить и то, что он не имел с собой оружия или не хотел им воспользоваться.
    – Или не мог, - вмешался Басманов, - если это был пистолет. Стрельба выдала бы его.
    – Возможно. Тогда получается, что мысль об убийстве - во всяком случае, именно в ту минуту - возникла спонтанно. Убийца понял, что момент подходящий, увидел ломик, мгновенно составил план действий и через считанные минуты успешно его осуществил. А это указывает не только на быстроту реакции и холодный ум, но и на определённый опыт. Чтобы так убить, надо иметь тренированную руку. И склонность к риску - что ни говори, а выследить и прикончить Лавровскую в тёмном проулке было куда безопасней. Но он не мог или не хотел ждать.
    – Согласен, - кивнул Басманов. - Портрет убийцы вырисовывается, как эшафот в лондонском смоге.
    – Судя по силе удара, - продолжал Потоцкий, - это, несомненно, мужчина, причём с большим запасом хладнокровия, наделённый быстрым умом и склонностью к риску. То, что он сделал, было сделано не под влиянием эмоций. Он хотел убить - и убил. О моральном облике говорить не стоит: мужчина, убивший слабую женщину... Ну, и что это даёт?
    – Все эти мужчины относительно молоды и сильны, они отнюдь не святые, и все способны на убийство. Безжалостно уберёт мешающую женщину Сангурский-Инсаров, спокойно покончит с ней Николай Ростовцев, порешат бабёнку и забудут о ней Борис Померанцев и Константин Лисицкий. Остальные… Голощёкин-Пинский вроде различает добро и зло, но он силён, как бык, да и Лидия Воронина прибьёт бабу, дорого не возьмёт. Мейер излишне субтильна, но кто знает, на что эти субтильные способны? Хоть в это я и не верю. Вопрос только один: зачем он это сделал? Романтическая история в прошлом? – спросил Басманов.
    Потоцкий покачал головой.
    – Если наш портрет убийцы хоть отчасти верен, его подтолкнули к преступлению весьма веские аргументы. Что-то жизненно важное стало причиной убийства, и оно выбивается из круга обычных поводов - так же, как предполагаемая личность убийцы отличается от богемы. Те тоже могут убить, но не так, совсем не так. Если бы Лавровскую убивал собрат по цеху, он никогда не сделал бы это на премьере – ревность, месть и любовь для этих людей не дороже успеха. Тут же артист безразличен к судьбе спектакля, значит, на карте стоит жизнь.
    Да, силуэт убийцы проступил. Хладнокровный палач. Но чем такому могла угрожать Лавровская? При этом сама она явно не понимала опасности: искала впотьмах кольцо, спокойно слушала указания режиссёра, разговаривала с Мейер и Любавиной. Но что представляла собой театральная примадонна?
    «Вечный разлад ума и сердца, воли и действия, вся искание, порыв, вдохновение, беспокойство. Переменчива, увлекается и разочаровывается, сжигает, чему поклонялась, и поклоняется тому, что сожгла». Это сказала пылкая поклонница. «То любовью страдала, то народ спасать ходила, то революцией бредила, то возжелала быть графиней, то пела по кабакам цыганщину, то паломничала по монастырям, то блоковскую незнакомку из себя корчила, то вообразила себя Мессалиной и шлялась по притонам, то в театр пришла, в последнее время начала про мистерии Изиды и Храм Разума какого-то несусветную дурь нести…» Это мнение бывшего любовника.
    Оба нынешних любовника ничего принципиально нового не добавили. «Жажда перемен, исканий, открытий. Она пламенела, как подожжённый сухой хворост…» Это обронила зрелая матрона.
    Ну и что? Если отбросить актёрские эвфемизмы, возникал образ неврастенички, беспокойной и мятущейся. Слова Сангурского говорили и о том, что она, прежде чем пришла служить в театр, сменила множество профессий. Это могло добавить ей жизненного опыта и обогатить игру, а в остальном она была обыкновенной пустышкой, усваивающей любое новомодное веяние и которой любому мужчине очень легко было запудрить мозги.
    И выбить мозги. Что и произошло. Но образ убийцы странно не сочетался с его жертвой. Чем неврастеничка могла угрожать хладнокровному палачу?
    В эту минуту в гардеробную вошёл Голощёкин-Пинский вместе с гримёршей Лавровской.
    – Тут Глафира кольцо нашла, пропавшее, - пробасил он, плюхнувшись на стул, заваленный платьями. С его лица был смыт грим, с ним вместе сошла и кажущаяся глуповатость сэра Тоби. – Я же уточнить хотел насчёт убийства-то. Мы теперь, что, под арестом все? - Голощёкин-Пинский нервно сжал крупные ладони в кулаки.
    – Нет, с чего бы? – Басманов разглядывал дешёвое колечко. – Где нашли-то? – спросил он у Глафиры.
    Любавина безучастно ответила, что в кармане сцены, под занавесом.
    – Я вам, может, дураком кажусь, - продолжал тем временем Голощёкин-Пинский, - да только меня в Мариинку зовут, им комик нужен, я свалил бы пожалуй, а? Настёна-то полная дура была, да мне за ней следом идти вовсе не резон. У меня четверо детей.
    – Вы считаете, что рискуете? – поднял на него глаза Потоцкий.
    – А вы так не считаете? - Голощёкин-Пинский уже явно злился. – Убийца играючи из этой слепой дуры мозги вышиб, коих и не было-то отродясь, но я опасность не только вижу, а и носом чую. Упаси Бог столкнуться с таким в узком проходе - я и полушки тогда за жизнь свою не дам.
     Что? Потоцкий вдруг резко поднялся. Истина мелькнула, как светящаяся точка в конце тоннеля.
    –Чёрт, а ведь Мейер говорила… - он подскочил к актёру, схватив его за плечи. - Почему вы сказали – «слепая дура»? Она, что, плохо видела?
    Голощёкин-Пинский растерянно отпрянул, свалив было стул с барахлом, но тут же ловко подхватил его, поставив на ножки, и хмыкнул с досадой:
    – Плохо видела? Да она, как курица, слепая была. А очки из кокетства не носила. Однажды чуть в оркестровую яму не свалилась, дурища.
    – Барыня близорука была, - подтвердила и Любавина. – Дальше вытянутой руки ничего не видела.
    – А как же она кольцо-то искала, коль не видела ничего? - Потоцкий уставился в глаза гримёрши.
    – Пенсне надела, натурально, - пожала плечами Глафира. - Подсвечник взяла.
    – И где её пенсне?
    – Должно быть, у неё в кармане.
    Потоцкий пулей выскочил из гримёрной, ринулся к трупу, Басманов вышел следом, но оказалось, что у убитой в карманах не было ни пенсне, ни очков, ни лорнета.
    Потоцкий крикнул приставу, приказав немедленно арестовать Николая Ростовцева.
    – Почему его? – изумился Басманов.
    – Элементарно, - поднялся с колен Потоцкий, отряхивая штаны. - Она была полуслепа, а тут во время поисков кольца надела очки и… впервые увидела кого-то вблизи и чётко. Но кого? С Голощёкиным-Пинским она сто раз сталкивалась, Померанцева, Сангурского-Инсарова и Лисицкого, своих любовников, она видела рядом, на подушке, и только Ростовцева – на расстоянии. Тут же она его, надо полагать, разглядела и узнала…
    – Узнала кого? – не понял Басманов.
    – Это вопрос. Но выяснить личность проще, когда личность сидит под замком.
     …Увы, они опоздали. Ростовцев, услышав своё имя и приказ об аресте, мгновенно заперся в своей гримёрной. Когда сломали дверь, комната была пуста. Убийца прошёл по карнизу, спустился по водопроводному жёлобу вниз и исчез в предрассветном тумане. Объявили в розыск, но никого не нашли. Потоцкий на это и не рассчитывал. Такой актёр способен сыграть и попа, и гимназистку, и даже тень отца принца Гамлета.
    Николай Ростовцев действительно оказался Александром Нейманом, выдавшим десять лет назад эсеровское подполье полиции. Именно тогда Андрей, брат Лавровской, оказался на каторге. Он успел перед отправкой в Сибирь рассказать сестре о вычисленном им Иуде. Нейман не был полицейским агентом-провокатором, просто обещанные полицией десять тысяч золотом перевесили партийные интересы. А Настенька Лавровская в те года была ещё гимназисткой, очки не снимала, и Неймана в их конспиративной квартире видала неоднократно.
    Примадонне не хватило выдержки: узнав предателя впотьмах кулис, она, видимо, не сумела скрыть ужаса и гнева, назвав его настоящим именем, и тем, увы, подписала себе смертный приговор. Убийце только и оставалось, что затолкать несчастную в пустую гримёрку, размозжить ей голову первым попавшимся под руку инструментом, забрать с пола её пенсне, сунуть его себе в карман и выскочить на сцену навстречу шуту Фесте.
    Узнав о причинах гибели Лавровской, Голощёкин-Пинский передумал уходить в Мариинку. Сангурский-Инсаров и Лисицкий только удивлённо переглянулись, а Борис Померанцев самокритично пробормотал сквозь зубы, что он никудышный режиссёр. Рядом с ним, оказывается, был настоящий гений сцены, человек без нервов и без лица, а он занял его во второстепенной роли Себастьяна. Дурак-с.
     Такому бы играть Макбета.
– Не шалю, никого не трогаю, починяю примус, – недружелюбно насупившись, проговорил кот, – и еще считаю долгом предупредить, что кот древнее и неприкосновенное животное.(с)
 
Сообщения: 4227
Зарегистрирован:
15 сен 2013, 17:14
Откуда: провинция у моря

Re: Гений сцены

Сообщение siamka » 18 окт 2017, 18:19

    Отзыв Дмитрия Грунюшкина
    
    
КудесниК писал(а):Была и богемная публика в лице какой-то девицы с неприличным румянцем и тут же забытым именем, и юриста и медикуса в идеальных фраках, представленных хозяйке как Георгий Потоцкий и Леонтий Басманов.

    Слишком сложное для восприятия предложение. Старайтесь писать проще, особенно избегайте сложносочиненных и подчиненных предложений. Они отвлекают внимание на себя, а в детективе, так уж получилось, сюжет обычно важнее стилистических изысков, не надо от него отвлекать. Так же надо избегать «щей» и «вшей» - т.е. деепричастных и причастных оборотов.
    
КудесниК писал(а):–Боже, как великолепен был сегодня Померанцев! Неотразимый блеск бездушной силы, красота самоуверенности и апломба, сосредоточенной воли, побеждающей гамлетизированную рыхлость, - с чувством вещала дама в собольей горжетке.

    Вот тут финтифлюшки с языком вполне уместны, потому что характеризуют не автора, а говорящего
    
КудесниК писал(а):Мелькание поз, движений, мимики, колеблющаяся фигура, трепещущие руки, которыми она как будто старается поддержать равновесие, всё находится в соответствии с неустойчивыми желаниями, с беспокойными порывами сердца! Ни одна из героинь Лавровской не умеет смеяться без горечи и жить без печали. Вспомните сегодняшнюю финальную сцену! Вспомните трепет смутного предчувствия в последнем акте! В нём Лавровская поднялась до гениальности! Она играла божественно!

    Увлекаетесь. Тормознуть словоизлияние стоило бы на предыдущей реплике, иначе оно начинает утомлять и занимать дефицитное место.
    
КудесниК писал(а):...бросьте ваши истерики, Кугель, рассказывайте сейчас же, чтобы попало в утренние газеты.

    Зачем «чтобы попало»? Меньшиков же критик, а не криминальный репортер
    
КудесниК писал(а):Кугель замахал руками, пытаясь избавиться от бульдожьей хватки Тальберга

    Хватит уже про бульдога, это третий раз – явный перебор
    
КудесниК писал(а):–Но тут занавес раздвинулся, и я понял, что случилось что-то странное: глаза примы стали черными!

    Про черные глаза не понял
    
КудесниК писал(а):Вы сказали - Павел Сангурский-Инсаров, Александра Мейер, Николай Ростовцев, Борис Померанцев, Голощёкин-Пинский, Константин Лисицкий, Лидия Воронина. Семеро, стало быть. А где же гримировалась сама Лавровская?

    Не перебор ли с перечислением имен? Человеческая память столько все равно не удержит
    
КудесниК писал(а):Упадок общественных нравов затронул и самое высокое - театр. Прежде служитель муз был творцом новой жизни, звал к свету. Но не таковы нынешние творцы-декаденты, которые, подобно римским развратникам, кичатся своими пороками. Но порок - детонатор преступлений! Сумасшедшие страсти проходят через скорбную жизнь человеческую, оставляя за собой кровавые следы! Кто из названных молвой возлюбленных актрисы убил её? Её любовник Павел Сангурский? Борис ли Померанцев отомстил ей за погубленную любовь? Или с ней свёл счёты известный поборник морали Голощёкин-Пинский? А может, молва права и кое в чём ином? Верны ли намёки толпы об «Элевсинских мистериях»? Тут поставь вопрос, - приказал он кому-то на проводе.

    Где-то тут я понял, что пропускаю целые абзацы из-за того, что информация в них требует слишком большого напряжения. Многие сделают так же. И пропустят нечто важное, что в этих абзацах содержалось. А многие просто перестанут читать.
    
КудесниК писал(а):Павел Сангурский-Инсаров, игравший первых любовников и сейчас всё ещё облачённый в алый плащ герцога Орсино, задумчиво потягивал шампанское. Борис Померанцев и Константин Лисицкий, худощавые брюнеты, в гриме похожие как близнецы, тихо разговаривали, поедая бутерброды с икрой, принесённые из ресторана к ужину. Голощёкин-Пинский, полноватый и дородный, блиставший в роли Фальстафа, со странной для его комплекции грацией сновал по коридору, временами тяжко вздыхая и заламывая руки. Он ничего не ел. Николай Ростовцев, дебютант, с выражением покорности судьбе на красивом высокомерном лице, сидел, закинув ногу на ногу, на стуле рабочего сцены. Он был немолод, Потоцкий дал ему около сорока.

    Снова изобилие имен, причем подаваемых одновременно. Их никто не запомнит.
    
КудесниК писал(а):Пятая версия – из-за наследства. Это надо разузнать. Но было ли ей, что завещать?

    Версия с наследством может возникнуть только если наследство есть. Если это неизвестно, то и версии такой быть не может
    
КудесниК писал(а):– Откуда мне знать? – пожал плечами jeune premier.

    Читатель не обязан знать языки и терминологию, не надо показывать, что автор умнее – читатель этого страх как не любит
    
КудесниК писал(а):Оба нынешних любовника ничего принципиально нового не добавили. «Жажда перемен, исканий, открытий. Она пламенела, как подожжённый сухой хворост…» Это обронила зрелая матрона.

    Не нужно повторять уже однажды сказанное. Тем более полными цитатами
    
КудесниК писал(а): да только меня в Мариинку зовут, им комик нужен, я свалил бы пожалуй, а?

    Свалил – ощущается серьезным анахронизмом
    
КудесниК писал(а):забрать с пола её пенсне, сунуть его себе в карман и выскочить на сцену навстречу шуту Фесте.

    Зачем пенсне-то забрал?
    
    Очень интересный случай. Столь яркая и необычная подача материала, что пришлось сначала просто прочитать рассказ, а потом уже второй раз перечитывать его с карандашом. И только тогда скрывшиеся за словесным кружевом косяки полезли наружу.
    
    Я не являюсь ни театральным специалистом, ни специалистом по истории того времени, а гуглить не стал намеренно. Поэтому я не знаю, есть ли реальные прототипы героев-сыщиков. Но обилие реальных имен слегка смущает. Да, есть немало произведений, где реальные персонажи совершают то, чего никогда не делали в жизни. Но это очень тонкий лед, и без крайней нужды я бы не рекомендовал на него вставать.
    
    Стилизация получилась прекрасной. Но это сыграло и дурную шутку с автором. Он так увлекся словоплетением, что это стало весьма крепко вредить рассказу. Ведь детектив требует очень ясного сознания читателя – он должен понимать, что происходит. Здесь мишура крайне противопоказана, если она намеренно не призвана запутывать – а тут явно не тот случай.
    
    Тактическая ошибка – неудачный ввод главных героев. Сначала таковой кажется хозяйка тусовки, потом внимание переключается на горевестника, потом соскальзывает на репортеров, отвлекается на поэтов, и только потом входят в режим полета реальные герои, которые поначалу вообще подаются мельком. Так можно хитро показать злодея, не фокусируясь на нем, чтобы не сдать раньше времени, но не главного героя.
    
    Допросы увлекательны, персонажи просто аж рукой осязаемые, психологические портреты замечательны. Разве что они как-то очень одинаково говорят, что тут никто не виноват, даже не пытаясь навести сыщиков хоть на что-то. Обструкция и все тут.
    
    А вот финал явно подкачал. Мотив! Где мотив убийства?! Боязнь разоблачения? Пардон, это можно было бы понять, если бы это был советский театр, в котором играл недобитый белогвардеец или провокатор. Но чего бояться Ростовцеву при проклятом царизме? Это все равно как если бы сейчас кто-то боялся, что его обвинят в предательстве дела вахаббизма, играя в Театре Советской Армии (есть еще такой?) Вообще-то Ростовцев разоблачил, пусть и за деньги, ячейку террористов. А судя по психопортретам, якобинцев и вольтерьянцев в труппе не наблюдается – все сплошь бабники и кутилы.
    
    И второе – то, что «слепая дура» не узнала Ростовцева – понятно. Но он ее тоже не узнал? Даже по имени? Даже учитывая, что она Прима? Или он рассчитывал, что она так никогда очки и не наденет из чисто революционной ненависти к окулистам? Более чем странно.
    
    Ну и так, совсем уже по мелочи – в коже головы человека огромное количество кровеносных сосудов. Даже легкое рассечение вызывает обильное кровотечение. Так что когда человека тюкнут ломиком по голове, кровищи будет как из зарезанного поросенка, а не «на удивление немного».
    
    В общем, рассказ скорее понравился. Если бы не затянутая увертюра, многословие, плохой ввод героев и неубедительный мотив убийства – было бы хорошо. А так – четыре с минусом.
    
 
Язва с папироской)

Сообщения: 11310
Зарегистрирован:
15 сен 2009, 22:03

Re: Гений сцены

Сообщение Миниатюрист » 18 окт 2017, 19:15

    Огромное спасибо за детальный разбор. :wink:
    Что могу сказать по существу? Я знаю правила детективного жанра, но беда в том, что их знает и читатель, и потому сразу "вычисляет" убийцу. Именно поэтому я не люблю "чистые детективы", предпочитая прятать детективную интригу в более житейский сюжет. Но рассказы - не мой жанр, и здесь действительно нужен более "быстрый разгон", а я по романной привычке всё время размахиваюсь на косую сажень... :cry:
siamka писал(а): Но он ее тоже не узнал? Даже по имени?
В финале рассказа речь о событиях десятилетней давности: Лавровская была тогда юной очкастенькой гимназисточкой, Нейман ее и не замечал, а вот она, тогда еще нося очки, конечно, запоминала людей на конспиративной квартире. Он был товарищем брата, но на конспиративных явках все были под кличками, никто не знал настоящих имен и фамилий. Это всплывало только на суде.
siamka писал(а):Мотив! Где мотив убийства?! Боязнь разоблачения?
На языке эсеров, сиречь социал-революционеров, «провокатором» называлось любое лицо, сотрудничавшее с Департаментом полиции. Всякий революционер, уличённый в сношениях с полицией, уничтожался любой ценой. Так замочили Николая Татарова. Герой не мог рассчитывать, что Лавровская промолчит: у неё были личные счёты к нему. Ей достаточно было поднять старые связи брата – и Неймана убрали бы в считанные часы. Только Азефу удалось уйти от расплаты. Ростовцев продал своих - и его не пощадили бы.
siamka писал(а):Вообще-то Ростовцев разоблачил, пусть и за деньги, ячейку террористов.
Ну, в общем-то я соглашусь с подобной оценкой. Но в истории все было иначе. Никто не считал Степана Халтурина, убившего в Зимнем 11 человек и 56 ранившего, Софью Перовскую или Андрея Желябова, замочивших Александра II, террористами. В глазах общества у них был совсем иной статус: они считались борцами с царизмом, героями, страдальцами за народ и мучениками веры в революцию. Ведь их именами до сих пор названы улицы и проспекты. Ими восхищались. А предателей этих героев в обществе ненавидели и по большей части одобряли их убийства.
siamka писал(а):[b] Зачем пенсне-то забрал?
Так по его наличию могли понять, что она что-то увидела, гораздо быстрее... :wink:
    
    Главный недостаток рассказа, как я понимаю, в авторской наивности: я, строча романы о революционных временах, много рылась в истории, и мне просто казалось, что все знают столько же, сколько и я. Но уже по вопросам читателей в теме стало понятно, что многое нуждается в дополнительных объяснениях. Если эта сюжетная линия станет частью нового романа - обязательно учту все неясности.
     Еще раз огромное спасибо за анализ и подсказки. :D
 
Сообщения: 300
Зарегистрирован:
20 мар 2011, 16:15

Re: Гений сцены

Сообщение siamka » 24 окт 2017, 12:55

    Отзыв судьи Людмилы Костюковой
    
    
“Гений сцены”
    Классика жанра, а театральная среда, тем более в ретро-вкусе, - это улей типажей, сценических и реальных, характеров, темпераментов, предысторий коварства, любви и прочих чувственных взаимоотношений - чрезвычайно благодатный материл для сюжета про загадочное убийство. У автора он получился вполне стройным.
 
Язва с папироской)

Сообщения: 11310
Зарегистрирован:
15 сен 2009, 22:03


Вернуться в Финал конкурса

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1